Неточные совпадения
«Ах, скорей бы кончить да сидеть с ней рядом, не таскаться такую даль сюда! — думал он. — А то после такого лета да еще видеться урывками, украдкой,
играть роль влюбленного
мальчика… Правду сказать, я бы сегодня не поехал в театр, если б уж был женат: шестой раз слышу эту оперу…»
Три
мальчика бегут,
играя в лошадки.
На улице он увидал,
играет мальчик — сын богатого купца. Бедный купец приласкал
мальчика, взял на руки и унес к себе.
Дунаев, кивнув головой, ушел, а Самгину вспомнилось, что на днях, когда он попробовал
играть с
мальчиком и чем-то рассердил его, Аркадий обиженно убежал от него, а Спивак сказала тоном учительницы, хотя и с улыбкой...
За железной решеткой, в маленьком, пыльном садике, маршировала группа детей —
мальчики и девочки — с лопатками и с палками на плечах, впереди их шагал,
играя на губной гармонике, музыкант лег десяти, сбоку шла женщина в очках, в полосатой юбке.
Отец рассказывал лучше бабушки и всегда что-то такое, чего
мальчик не замечал за собой, не чувствовал в себе. Иногда Климу даже казалось, что отец сам выдумал слова и поступки, о которых говорит, выдумал для того, чтоб похвастаться сыном, как он хвастался изумительной точностью хода своих часов, своим умением
играть в карты и многим другим.
Клим очень хорошо чувствовал, что дед всячески старается унизить его, тогда как все другие взрослые заботливо возвышают. Настоящий Старик утверждал, что Клим просто слабенький, вялый
мальчик и что ничего необыкновенного в нем нет. Он
играл плохими игрушками только потому, что хорошие у него отнимали бойкие дети, он дружился с внуком няньки, потому что Иван Дронов глупее детей Варавки, а Клим, избалованный всеми, самолюбив, требует особого внимания к себе и находит его только у Ивана.
— Но ведь
мальчики в бабки и обыватели в преферанс
играют тоже весьма ожесточенно.
Самгину было трудно с ним, но он хотел смягчить отношение матери к себе и думал, что достигнет этого,
играя с сыном, а
мальчик видел в нем человека, которому нужно рассказать обо всем, что есть на свете.
И вот дворовый
мальчик, маленький
мальчик, всего восьми лет, пустил как-то,
играя, камнем и зашиб ногу любимой генеральской гончей. «Почему собака моя любимая охромела?» Докладывают ему, что вот, дескать, этот самый
мальчик камнем в нее пустил и ногу ей зашиб.
Мальчики вместе
играли, шалили, и вот на четвертый или на пятый день гощения на станции состоялось между глупою молодежью одно преневозможное пари в два рубля, именно...
Мать этим не смущалась и только дивилась иногда, как это
мальчик, вместо того чтоб идти
играть, простаивает у шкапа по целым часам над какою-нибудь книжкой.
— Вы хотите, чтоб я поступил, как послушный благонравный
мальчик, то есть съездил бы к тебе, маменька, и спросил твоего благословения, потом обратился бы к вам, Татьяна Марковна, и просил бы быть истолковательницей моих чувств, потом через вас получил бы да и при свидетелях выслушал бы признание невесты, с глупой рожей поцеловал бы у ней руку, и оба, не смея взглянуть друг на друга,
играли бы комедию, любя с позволения старших…
Взрослые дочери хозяев и молодые мастерицы,
мальчики, вышедшие в мастера, уже получавшие жалованье,
играли свадьбы, родня росла, — в «Олсуфьевке» много было родственников.
В праздничные дни, когда мужское большинство уходило от семей развлекаться по трактирам и пивным, мальчики-ученики
играли в огромном дворе, — а дома оставались женщины, молодежь собиралась то в одной квартире, то в другой, пили чай, грызли орехи, дешевые пряники, а то подсолнухи.
«Вот оно», — думал я и опускался, скользя на руках по поручням лестницы. Двери в залу отворяются с шумом,
играет музыка, транспарант с моим вензелем горит, дворовые
мальчики, одетые турками, подают мне конфекты, потом кукольная комедия или комнатный фейерверк. Кало в поту, суетится, все сам приводит в движение и не меньше меня в восторге.
Почти каждый день на дворе, от полудня до вечера,
играли трое
мальчиков, одинаково одетые в серые куртки и штаны, в одинаковых шапочках, круглолицые, сероглазые, похожие друг на друга до того, что я различал их только по росту.
С князем он был на дружеской ноге: они часто вместе и заодно
играли; но князь даже вздрогнул, завидев его, я заметил это с своего места: этот
мальчик был всюду как у себя дома, говорил громко и весело, не стесняясь ничем и все, что на ум придет, и, уж разумеется, ему и в голову не могло прийти, что наш хозяин так дрожит перед своим важным гостем за свое общество.
Коли складно по-вашему, так завтра утром приводи
мальчика, не все ему в бабки
играть».
У ее ног, сидя на скамейке,
играл с огромным догом пепельного цвета худенький, тщедушный, черномазенький
мальчик, одетый, как и старый князь, в чесунчовую пару. Это и был будущий ученик Гиршфельда, князь Владимир.
— У меня монах один знакомый был, и я к нему
мальчиком еще ходил и часто с ним
играл! — объяснил управляющий.
В том самом углу гостиной, где некогда притаившись любила
играть в куклы маленькая Лидочка, теперь тоже сиживал, окруженный игрушками, хорошенький белокурый
мальчик с блестящими черными глазами, восьмилетний сын супругов фон Зееман — «Тоня», Антон Антонович II, как в шутку называли его отец и мать.
— Ну, так ты вот этого
мальчика займи: давай ему смирную лошадь кататься, покажи, где у нас купанье — неглубокое, вели ему сделать городки, свайку; пусть
играет с деревенскими
мальчиками.
—
Мальчик! — услышал он вдруг возглас детского голоса. — Не знаешь ли, кто это тут сейчас
играл?
Однажды Петрик был один на холмике над рекой. Солнце садилось, в воздухе стояла тишина, только мычание возвращавшегося из деревни стада долетало сюда, смягченное расстоянием.
Мальчик только что перестал
играть и откинулся на траву, отдаваясь полудремотной истоме летнего вечера. Он забылся на минуту, как вдруг чьи-то легкие шаги вывели его из дремоты. Он с неудовольствием приподнялся на локоть и прислушался. Шаги остановились у подножия холмика. Походка была ему незнакома.
Ни в чем старались не отставать от
мальчиков, — в силе, в умении
играть в городки, в чтении серьезных книг.
Он стал со мною здороваться. Подходил в буфете, радушно глядя, садился рядом, спрашивал стакан чаю. Я чувствовал, что чем-то ему нравлюсь. Звали его Печерников, Леонид Александрович, был он из ташкентской гимназии. В моей петербургской студенческой жизни, в моем развитии и в отношении моем к жизни он
сыграл очень большую роль, — не знаю до сих пор, полезную или вредную. Во всяком случае, много наивного и сантиментального, многое из «маменькиного сынка» и «пай-мальчика» слетело с меня под его влиянием.
Если же никого не было дома, то я оставался и ждал, разговаривал с няней,
играл с ребенком или же в кабинете лежал на турецком диване и читал газету, а когда Анна Алексеевна возвращалась, то я встречал ее в передней, брал от нее все ее покупки, и почему-то всякий раз эти покупки я нес с такою любовью, с таким торжеством, точно
мальчик.
Я познакомился с Татьяной Львовной за кулисами театра Корша. Она
играла гимназиста и была очень хорошеньким
мальчиком. В последнем антракте, перед водевилем, подошла ко мне вся сияющая, счастливая успехом барышня, и я сразу не узнал после гимназического мундира Т. Л. Щепкину-Куперник.
Она оглянулась. Обыкновенно он видел ее равнодушною, холодною или, как вчера, усталою, теперь же выражение у нее было живое и резвое, как у
мальчиков, которые
играли в мяч.
Надо было обойти остальные комнаты, посмотреть, заперта ли дверь в передней.
Мальчика Мити, наверно, нет. Он
играет на гитаре в кухне, в обществе повара и горничной. А следует приготовить закусить отцу. Он в клубе ужинает не всегда — когда деньги есть, а в долг ему больше не верят… Закуска ставится в десять часов в зале на ломберном столе.
Мальчик должен постлать потом отцу и брату — одному в кабинете, другому в гостиной.
Львы мягко прыгали за решеткою, бросались то в одну, то в другую сторону, не спуская глаз с
мальчика; глаза горели зеленоватыми, загадочно-смеющимися огоньками, и нельзя было угадать, что сделали бы львы, если бы поднять решетку: может быть, растерзали бы
мальчика, — может быть, стали бы, как котята,
играть с ним.
Хорошенькая Любочка
играла девушку. Благодаря короткому платью и спущенной до пояса косе, сейчас она имела вид пятнадцатилетнего подростка… Высокая, костлявая Васса была ее братом… Ее ровная, как у
мальчика, фигура, размашистые жесты, мужская шляпа, куртка и штаны дополняли сходство.
Жизнь
мальчика катилась вперед, как шар под уклон. Будучи его учителем, тетка была и товарищем его игр. Приходила Люба Маякина, и при них старуха весело превращалась в такое же дитя, как и они.
Играли в прятки, в жмурки; детям было смешно и приятно видеть, как Анфиса с завязанными платком глазами, разведя широко руки, осторожно выступала по комнате и все-таки натыкалась на стулья и столы, или как она, ища их, лазала по разным укромным уголкам, приговаривая...
Аркадина. Теперь оказывается, что он написал великое произведение! Скажите пожалуйста! Стало быть, устроил он этот спектакль и надушил серой не для шутки, а для демонстрации… Ему хотелось поучить нас, как надо писать и что нужно
играть. Наконец это становится скучно. Эти постоянные вылазки против меня и шпильки, воля ваша, надоедят хоть кому! Капризный, самолюбивый
мальчик.
И
мальчик, и девочка были, впрочем, в отдаленном родстве с Глафирой Петровной, а потому и
играли в доме первенствующую роль.
В Ваське тоже этого нет, и хотя он кричит и дерется, но все лошади знают, что он трус, и не боятся его. И ездить он не умеет — дергает, суетится. Третий конюх, что с кривым глазом, лучше их обоих, но он не любит лошадей, жесток и нетерпелив, и руки у него не гибки, точно деревянные. А четвертый — Андрияшка, еще совсем
мальчик; он
играет с лошадьми, как жеребенок-сосунок, и украдкой целует в верхнюю губу и между ноздрями, — это не особенно приятно и смешно.
Я не хочу ехать к Магнусу, Я слишком много думаю о нем и о его Мадонне из мяса и костей. Я пришел сюда, чтобы весело лгать и
играть, и Мне вовсе не нравится быть тем бездарным актериком, что горько плачет за кулисами, а на сцену выходит с сухими глазами. И просто Мне некогда разъезжать по пустырям и ловить там бабочек, как
мальчику с сеткой!
Посол, в чаду своего величия, чванился, ломался, говорил необдуманно и неприлично. Он часто поправлял свои усики,
играл золотою бахромою своей епанчи, гладил с чадолюбием бархат одежды и бренчал острогами, точь-в-точь как
мальчик перед бывшими своими товарищами, школьниками, надевший в первый раз офицерский мундир.
Чтобы разжалобить сильнее старика, он легко согласил
мальчика, бойкого и плутоватого, из прислуги с подворья, где квартировал,
сыграть роль его сына, Владимира.
И в это самое время, когда благородный старик, собираясь перейти в вечность, так великодушно прощал его, он
сыграл с ним злую шутку, представив ему за сына своего чужого
мальчика, взятого напрокат из подворья.
Лавка была отперта, и видно было в дверь, как глухой
играл с
мальчиком в шашки.
Везде тихо-тихонько, только в полумраке на синем льду озера катается на коньках несколько прозябших
мальчиков; на улице
играют и вертятся на спинах две собаки; но Плау не спит и не скучает; в окошках его чистеньких красных домиков везде горят веселые огоньки и суетливо бегают мелкие тени; несколько теней чешутся перед маленькими гамбургскими зеркальцами; две тени шнуруют на себе корсеты, одна даже пудрит себе шею.
— Я… не виноват, господин хороший… я вот сейчас тебе скажу. Кажется, как бы тебе не солгать… да, он поскакал прямо на Оверлак, ну, туда, где живет офицер, что уморил было барышню… тлли… — Тут
мальчик,
играя шпагою стоявшего возле него офицера, запел жалобно...
Любимец ее, князь Василий Васильевич Голицын, прозванный сначала народом великим, а ныне в изгнании забытый и презренный им, — так, скажу мимоходом,
играет судьба доведями [Доведь — шашка, прошедшая в дамки.] своими! — любимец Софии Алексеевны отыскал ей в должность пажа прекрасного
мальчика, сына умершего бедного боярина московского.
— Но ведь я могу еще хоть целый вечер
играть, — возразил было
мальчик.
Зизи и Паф не хотели даже слушать продолжение того, что было дальше на афишке; они оставили свои табуреты и принялись шумно
играть, представляя, как будет действовать гуттаперчевый
мальчик. Паф снова становился на четвереньки, подымал, как клоун, левую ногу и, усиленно пригибая язык к щеке, посматривал на всех своими киргизскими глазками, что всякий раз вызывало восклицание у тети Сони, боявшейся, чтоб кровь не бросилась ему в голову.
Нельзя сказать, чтобы
мальчик этот был особенно интересен; но нельзя было не остановиться на нем, так как он представлял теперь единственную мужскую отрасль фамилии графов Листомировых и, как справедливо иногда замечал его отец, задумчиво глядя вдаль и меланхолически свешивая голову набок: «Мог, — кто знает? — мог
играть в будущем видную роль в отечестве?!»
— Вы слышали? Вы слушали? Я думал, что меня никто не слышит. Да, я иногда
играл… Теперь не могу… Теперь здесь; на Масленой, на Пасхе — день в балаганах, вечер здесь… (Он помолчал.) У меня четыре сына и одна дочь, — промолвил он тихо. — И один
мальчик в этом году кончает Annen-Schule и поступает в университет… Я не могу
играть элегии Эрнста.
Мальчик был очень хорошенький и с такой заманчивой, грустной улыбкой смотрел на барчонка, что тот поддался этой привлекательной наружности и посягнул было на приглашение
играть с ним в снежки на дворе.